ГОМЕОПАТИЧЕСКИЙ ПРИНЦИП В МЕДИЦИНЕ ДО ГАНЕМАНА[i]

Великие открытия законов природы произвели великие революции в искусстве и науке, оказали мощное влияние на судьбу человечества. Они часто предвещали своё появление туманными намёками или верованиями среди поколений, которым не суждено было в полной мере воспользоваться этими откровениями.

Считается, что Христофор Колумб впервые понял идею своего великого открытия из преданий исландских мореплавателей, берега которых он посетил.

Философ Сенека отверг идею нерегулярности движений любого из небесных тел и предсказал, что настанет день, когда будет доказано, что законы, управляющие движением комет, идентичны законам, регулирующим движение планет, предсказание, подтверждённое много столетий спустя открытиями Ньютона. Сенеку часто цитируют, чтобы доказать, что древние имели смутное представление о существовании большого континента за Геркулесовыми Столбами, которые обозначали границы мира, забывая о его гениальных идеях.

Считающийся проницательным Бэкон принимал общепринятое представление об эксцентричных и нерегулярных движениях комет[ii]. В трудах Бэкона наблюдается подозрение относительно законов тяготения, открытием которых мы обязаны Ньютону: «Если существует какая‑либо магнитная сила,— пишет он,— действующая по взаимному согласию, между земным шаром и тяжёлыми телами или между луной и морскими водами (что кажется наиболее вероятным из–за конкретных приливов и отливов которые происходят дважды в месяц), или между звёздной сферой и планетами, с помощью которой они поднимаются к своим апогеям и становятся на свои места, то она должна действовать на очень больших расстояниях»[iii].

До Гáрвея, многие анатомы имели представление об истинном характере кровообращения, но некоторые давали объяснения, удивительно близкие к истине.  Анатом Реальдо Коломбо, за двадцать лет до рождения Гарвея написал: «Кровь, однажды попав в правый желудочек из vena cava, уже никоим образом не может вернуться обратно, так как трёхстворчатые клапаны расположены так, что они и обеспечивают свободный проход струи внутрь, и эффективно препятствуют её возвращению. Кровь продолжает продвигаться из правого желудочка в vena arteriosa или pulmonary artery, но не может течь обратно в желудочек, поскольку ей противостоят сигмовидные клапаны, расположенные в корне сосуда. Кровь, смешанная с воздухом в лёгких, приобретшая таким образом, в некотором роде природу духа, переносится по arteries venosa или pulmonary vein, в левый желудочек, откуда попадает в aorta, по разветвлениям этого сосуда кровь передаётся всем частям тела». Это его объяснение верно, но дальнейшее повествование Коломбо попадает в лабиринт путаницы, дальнейшие его представления по этому поводу не ясны. Через десять лет после Коломбо, аналогичное объяснение даёт Андреас Цезальпино из Ареццо.

Иные цитировали даже самого Шекспира, чтобы показать идею кровообращения до времён Гарвея.  Брут говорит Порции: ««Дороже мне горячей крови ты, которая в моем струится сердце, измученном щемящею тоской»[iv]. Или Уорик говорит у постели убитого Глостера: ««Взгляните, как застыла кровь в лице покойного. Я часто видел лица умерших от болезней: все они подобны цветом пеплу, бледны, впалы, без крови на щеках, затем что сердце, в борьбе с упорной болью, привлекает всю кровь себе на помощь и она, застывши в нём, не может оживить опять румянцем щёки. Поглядите теперь в лицо покойника. Оно налито чёрной кровью» [v].

Такие представления, какими бы поразительными они не были, заслуг Гарвея не умаляют, но доказывают, что грубая и едва сформированная идея его бессмертного открытия смутно витала в умах людей до того, как он выразил её в совершенстве.

За много лет до того, как Джеймс Уатт создал паровую машину, применение пара для движения машин было не только предложено, но и фактически осуществлено. Заслуга Уатта заключалась в совершенствовании усилий его предшественников и установлении принципов, на которых этот мощный агент мог бы быть применён наиболее эффективно и экономно.

Великая профилактика натуральной оспы, которая навсегда связана с именем Джéннера, была известна как случайное явление за много лет до него, однако только он изучил возникновение оспы и впервые привил её искусственно на благо всего человечества.

Я мог бы умножить примеры такого рода, когда предчувствие великой истины существовало задолго до того, как оно было отчётливо провозглашено. Доктор Кристисон утверждает обратное. В инаугурационной речи этого выдающегося токсиколога и профессора Materia Medica в 1851 году мы находим следующие замечания относительно гомеопатии: «Нельзя отрицать, что всем важным открытиям в науке предшествует период инкубации, в течение которого мир постепенно готовится принять их. Не было никакой тени перед грядущим событием, (гомеопатией) никакого предшествующего указания, никакого всеобщего ожидания, никакого прецедента.» Цель моей лекции — показать, что великая истина, раскрытая во всем своем великолепии Ганеманом, действительно отбрасывала свою тень перед собой в древность, что было приближение к ней как в отдаленные, так и в более поздние времена.

Приведённых выше примеров будет достаточно для предположения о том, что следы закона лечения, с которым неразрывно связано имя Ганемана, должны существовать в тысячелетних записях медицинского искусства. И это действительно так, поскольку мы находим смутные намёки на терапевтический принцип Ганемана, рассеянный в трудах великих медицинских авторитетов почти всех эпох, более того, в некоторых из них он чётко изложен. Мы находим намёки на него в медицине почти всех времён и стран. В некоторых случаях он приводится наряду с другими терапевтическими законами. В других случаях ему приписывается своего рода универсальность или мы обнаружим, что он облечён в какие‑то фантастические формы — обличье с мистической и малопонятной фразеологией.

В одном из сочинений Гиппократа, обычно считающихся поддельными, почти такого же древнего происхождения, я имею в виду трактат Об Анатомии Человека, автор делает важное признание: «Общее правило лечения contraria contrariis, но в некоторых случаях действует и противоположное правило, а именно, similia similibus curantur». В качестве иллюстрации последнего правила Гиппократ утверждает, что вещества, которые вызывают удушье, кашель, рвоту и диарею, вылечат эти же болезни [vi]. По его словам, тёплая вода, которая при употреблении вызывает рвоту, иногда может остановить её. Лечение, которое он рекомендует при мании самоубийства, является ещё одной иллюстрацией гомеопатического принципа. «Дайте пациенту настойку, — пишет Гиппократ, — приготовленную из корня мандрагоры, в меньшей дозе, чем та, которая может вызвать манию».

В сочинении Эпидемии [vii], Гиппократ высказывает следующую гомеопатическую формулу «Dolor dolorem solvit» [боль облегчает боль], эквивалентную популярной поговорке о том, что одна боль излечивает другую. Та же самая максима повторяется в Афоризмах (§ ii. 46), где сказано: «Из двух болей, происходящих вместе, не в одной и той же части тела, более сильная ослабляет другую». Можно привести ещё несколько примеров от Гиппократа, чтобы показать частичное знание им этого закона природы. «Холод в желудке, —пишет он в Афоризмах, —лечиться холодными предметами». В той же книге он утверждает; холодная вода вызывает convulsions, tetanus, rigor, stiffness (§ v. 17); обливание холодной водой при tetanus восстановит естественное тепло (§ v. 21); холодные предметы, такие как снег и лёд, вызывают кровотечения (§ v. 24); однако для лечения кровотечений следует ­использовать холодную воду (§ v. 23). В книге О Внутренних Страданиях он пишет; когда летом после длительной прогулки возникает водянка от поспешного ­питья стоячей или дождевой воды, то лучшее лекарство для ­пациента, дать ему напиться той же воды, это вызовет увеличение стула и мочи. В книге О Священной Болезни он так пишет об эпилепсии: «Большинство из них излечимы теми же средствами, которыми они были вызваны» (Adams’s Hipp.,857). Послание Демокрита к Гиппократу, входящее в апокрифический сборник, называемый Послания к Гиппократу, содержит отрывок, признающий гомеопатический принцип. Он заключается в следующих словах: «Морозник [hellebore], который дают здравомыслящим, вызывает помрачение разума, также он приносит большую пользу безумным».

Ни одна из школ древности не может показать столько сходства с доктринами Ганемана, как так называемая Эмпирическая Школа. Эта школа предписывала наблюдение за природой и не одобряла теоретизирования. Мы можем ожидать найти некоторую аналогию между практикой эмпириков и теорией Ганемана, в части наблюдений за природой.

Эмпирическая школа признавала необходимость проведения экспериментов для установления патогенетической силы лекарств и фактически приступила к их осуществлению. Так, мы видим, что Эрасистрат из Иулиса (304 г. до н. э.) даёт некоторое описание действия ядов. Гераклид из Тарента написал трактат о последствиях укусов ядовитых животных. Митридат, царь Понта (124-64 до н. э.), испытывал на себе и животных яды с целью установления их действия. Другой царственный медицинский дилетант Аттал Филометор, экспериментировал с наперстянкой, беленой, чемерицей, болиголовом, и другими веществами. Поэт и врач Никандр из Колофона[viii]  записал физиологическое действие огромного количества животных и растительных веществ, в двух поэмах: О Ядовитых Животных и Средствах Против Отравлений. Среди прочего, эти патогенетические поэмы содержат описания действий: семи различных видов змей, четырёх видов пауков, различных видов скорпионов и жуков, саламандр, жаб, аконита, кориандра, болиголова, паслена, белены, опиума, свинцовых белил [основной карбонат свинца] и др. Никандр признаёт также гомеопатический, правильнее сказать, изопатический принцип. Он рекомендует при опасных последствиях укусов гадюки съесть её печень или голову, вымоченную в вине или речной воде, а при отравлении жабой, называемой rana nubeta съесть варёное мясо этой лягушки. Ксенократ из города Афродисиады, живший за несколько столетий до Галена, рекомендовал кровь молодых коз как лучшее средство от кровохарканья. Он предвосхитил современных изопатистов типа Германа, поскольку написал работу, в которой хвалил терапевтические свойства экскрементов, таких как жёлчь, моча, менструальная кровь и т. д., когда их давали на аналогичных принципах. Он лечил: ecchymosis, особенно глаз, местным применением голубиной крови; астму, высушенными и измельчёнными в порошок лисьими лёгкими; поражения печени, сушёной волчьей печенью; заболевания селезёнки, жареной бычьей селезёнкой; водобоязнь, слюной, найденной под языком бешеной собаки или путём внутреннего употребления её печени. Плиний (xxiii, 23) пишет, что водобоязнь, вызванная укусом бешеной собаки, немедленно снимается, если подложить тряпку, смоченную менструальной кровью, под сосуд, из которого больная пьёт, потому что собаки становятся бешеными от глотания такой крови).

Другой эмпирик, Варро, советует укушенным змеёй пить собственную мочу. Обычной практикой, в таком случае, было прикладывать внутренности гадюки к укушенной ею части. Для той же цели использовалось внутреннее применение противоядия, содержащего плоть гадюки в качестве основного ингредиента.

Также считалось, что яду пауков, скорпионов, ящериц и т. д. наиболее эффективно противодействуют части их тела. Квинт Серен говорит: голова змеи, которая ранит, лучше исцеляет эти раны (лат.). Цельс, который процветал намного позже того периода, о котором я говорю, пишет (lib. v.c 27): «Скорпион очень сильное лекарство. Одни склонны пить вино с ним, другие наносят его на рану, третьи окуривают рану и окружают её со всех сторон одеждой, чтобы дым не распространялся». Вера в исцеляющую силу скорпиона поддерживается[ix] во многих странах. Такие факты или убеждения, очевидно, породили пословицу «Яд—лекарство от яда», идею, которую подхватил автор Гудибрас в строках: «Как потрясения заживают от более сильных потрясений, так и яды сами себя исцеляют».

Только что процитированные примеры авторов эмпириков, безусловно, больше относятся к области изопатии, чем к гомеопатии, однако их достаточно, чтобы показать существование своего рода инстинктивного представления о том, что лекарство должно действовать в том же смысле, что и болезнетворный агент. Так как линия разграничения между гомеопатией и изопатией не очень чётко выражена, их связь мы можем воспринимать их как грубое выражение принципа similia similibus.

Сам Гален, отец аллопатической медицины, поборник девиза contraria contrariis curantur, поддерживает гомеопатию многими фразами в своих трудах, где он, по большей части с оговорками, но всё же, указывает поразительные свидетельства истины противоположной максимы. Я не придаю значения такой его фразе: «Подобное можно сделать, если был подобный опыт» (De Simpl. Medicam. Facultatib., lib. x.), которая представляет собой просто формулу эмпирической или экспериментальной доктрины; но следующие отрывки представляют собой указание на гомеопатический принцип. «Бог соединяет подобное с подобным» (De Theria. ad Pison.). «Подобное приводит к подобному естеству» (De Semine, ii). «По закону природы подобное к подобному тянется» (De Util. Resp.). «Похожее естественно и дружелюбно» (De Inaeq. Intemp.). Эти формулы, не относятся к взаимосвязи лекарства и болезни, но они являются признанием притяжения подобного к подобному в природе и могут быть распространены на терапию[x]. Гален иногда прямо признаёт гомеопатический закон в лечении болезней. Подобное мы находим, когда он говорит: «Как влажная природа требует более влажного, так и сухая природа, требует более сухого. Как тёплое требует более тёплого, так и холодное требует более холодного» (Method. Medend., lib. iii.). Об особых достоинствах некоторых лекарств, он пишет: «Лекарство вызывает определенное действие благодаря сходству или свойству веществ». Этот отрывок, допускает разные толкования, но его комментатор Фалло́пий придаёт этому предложению вполне гомеопатический смысл. «Гален, —пишет он, —под подобием вещества понимает некую его телесную природу, имеющую такое качество, которое не сильно отличается от качества того вещества, которое им притягивается». Другой комментарий Фаллопия ещё более определённый: «Я полагаю, имеется в виду, что существует сходство между притягивающими веществами и тем, что притягивается, но не идентичность». Смысл этих комментариев, состоит в том, что качество (temperamentum) лекарства должно соответствовать по сходству, качеству болезни, а также её продукта, хотя они не должны быть идентичными.

Следующее важное имя авторитета в медицинском искусстве, который, как мы видим, ясно излагает принцип гомеопатии, это автор, писавший под псевдонимом Базиль Валентин, предположительно бенедиктинский монах, живший около 1410 года в монастыре Святого Петра в Эрфурте. Его слова таковы: «Подобное нужно лечить посредством подобного. Теплом от жары, холодом от холода, боль болью, ибо тепло притягивает к себе другое тепло, холод притягивает другой холод, как магнит притягивает железо. Следовательно, имеющие колючки лекарственные растения способны излечивать болезни, для которых характерны колющие боли. Точно так же ядовитые минералы могут лечить и устранять симптомы отравления, если их использовать против них самих. Хотя иногда озноб можно подавить, как философ и человек, хорошо знающий законы природы, я утверждаю, что подобные явления следует лечить их аналогами, чтобы они были устранены радикально и полностью. Тот, кто не делает этого, не является настоящим врачом, потому что не может гордиться своими­ ­познаниями в медицине, ибо не может отличить холод от тепла, сухость от влажности. Знания и опыт, которые вместе с фундаментальным наблюдением за природой являются идеальным инструментом для врача» (De Microcosmo).

Theophrastus von Hohenheim, широко известный под именем Парацельс, процветавший в шестнадцатом веке, был реформатором почти такой же величины, как Ганеман, но его доктрины никогда не привлекали такого же количества последователей, как доктрины Ганемана. Основанная им школа вскоре погибла и исчезла, а его имя помнили только как имя великого шарлатана. Это произошло не из-за несостоятельности изложенных им терапевтических доктрин, которые почти не отличаются от многих доктрин Ганемана. Недолговечный характер его школы объяснялся отсутствием фундаментального обоснования его терапевтических принципов, в отличие от его великого современника, а именно, отсутствием чистого экспериментирования и испытаний лекарств на здоровых людях. Как я сейчас покажу, Парацельс почти не настаивает на необходимости физиологического эксперимента и не даёт указаний, как его следует проводить, оставляя необходимость скорее его предполагать. С энергией, равной Ганеману, он атаковал абсурдные методы лечения, преобладавшие в его время, поскольку видел так же ясно, как и Ганеман недостатки древней системы, которую, его нападки не смогли свергнуть. Обвинения, которые он выдвигал против врачей своего времени, мы можем повторить и в наши дни. Я могу привести пример того, как он высмеивал практику того времени, на основании чего вы можете судить о сходстве между его сочинениями и произведениями Ганемана.

«Предположим, — пишет Парацельс, —случай с пациентом, заболевшим лихорадкой, которая продолжалась двенадцать недель, а затем закончилась. Есть два типа врачей, которые её лечат, ложный и истинный. Ложный с лёгкостью приступает к лечению, он проводит много времени со своими сиропами, слабительными средствами, кашей, ячменным отваром, и тому подобной чепухой. Он даёт время от времени клизму, а чтобы приятно скоротать время, умасливает пациента своими мягкими словами, ждёт пока болезнь не достигнет своего завершения, а затем приписывает самопроизвольное прекращение лихорадки влиянию своего искусства. Но истинный врач действует иначе; естественное течение болезни он делит на двенадцать частей, а его работа ограничивается полутора частями». «Этот врач, — пишет он далее, —умеет оказать помощь и силой изгнать болезнь, как топор, приложенный к стволу дерева, повергает его на землю, так его лекарство побеждает болезнь. Если я не смогу этого сделать, то я с готовностью признаю, что в этом случае я не более врач, чем вы».

Некоторые из современников Парацельса признавали себя врачами, хотя не могли лечить. Рассказывают случай о некоем Сильвии [Sylvius], его лечение эпидемической лихорадки оказалось настолько безуспешным, что умерло две трети почтенных жителей города. Но этот достойный человек был далёк от того, чтобы признать, что в данном случае он не был врачом; напротив, он написал очень длинный и учёный трактат об этой болезни, в котором утверждает, что его искусство было самым лучшим, а его лекарства самыми подходящими, но вот Бог отказал в своём благословении, местным леди и джентльменам за их грехи.

Ганеман, разделил все методы лечения на три группы: enantiopathic, allopathic и homeopathic.  Парацельс разделил врачей по способу лечения на пять классов под названиями Naturales [лечат болезни противоположными средствами], Specifici [используют специфические средства, имеющие сродство к определенным болезнетворным состояниям], Characterales [исцеляют силой своей воли], Spirituales [способны использовать духовные силы] и Fideles [исцеляют силой веры][xi]. Первый класс соответствовал enantiopathic, второй больше напоминал homoeopathic метод Ганемана, который вообще отрицал существование enantiopathic и allopathic лечения. Парацельс же утверждает, что каждый способ лечения может вылечить, образованный врач должен выбрать лучший.

С аптекарями Парацельс, как и Ганеман, был в очень плохих отношениях. Недовольство со стороны достойного братства аптекарей происходило от того, что Парацельс не назначал длинных и сложных составов рецептов, а довольствовался главным образом простыми рецептами, которые не приносили ни капли воды на мельницу аптекарей.

«Они так постыдно придумывают лекарства, —восклицает Парацельс, —что только благодаря особому вмешательству Провидения они не наносят большого вреда; и в то же время они так непомерно много просят денег за них. Я не верю, что можно встретить человека, который был бы более искусным во лжи».

То, что аптекари нашей страны в тот период или немного позже действовали немногим лучше современных, видно из высказываний Уолтера Чарлтона, врача Чарльза II, который так говорит о них: «Вероломный и самый неблагодарный народ самозванцев, погибель больных, несчастье врачей, слуги Лабитины[xii]».

«Аптекари, — продолжает Парацельс, —настолько лживы и нечестны, что водят за нос невежественных врачей. Если они говорят: «Это так-то и так-то, —то доктор Всезнайка говорит—да, Господин Аптекарь, это правда. Боже, помоги бедным пациентам, попавшим в их руки!».

Сам Ганеман не испытывал большего отвращения к гипотезам в медицине, чем Парацельс. «Врач, — пишет Парацельс, —должен получать образование в школе природы, а не в школе теорий [speculation]. Природа видна (прозрачна), а теория невидима. Видимое формирует врача, невидимое ничего не производит; видимое даёт истину, невидимое ничего».

Тех авторов, которые предаются своему тонкому теоретизированию, Парацельс называет «Докторами словесности, но не искусства врачевания». Он высмеивает идею изучения болезней или их лечения по книгам. «Такой врач, —говорит он, —будет бедным существом, если станет обращаться за помощью только к бумажным книгам».

Парацельс резко критикует сочетание нескольких лекарств в одном рецепте и разоблачает безумие сложных рецептов с энергией, логикой и сатирическим юмором, не уступающими тому, что демонстрирует Ганеман.

Как и Ганеман, он смеётся над идеей свести все болезни к определённому числу классов и родов: «Вы воображаете, что изобрели рецепты от всех различных лихорадок. Вы ограничиваете количество лихорадок семьюдесятью, а не тем, что их пять раз по семьдесят». Как это похоже на Ганемана, который говорит: «Старая школа установила определённое количество названий лихорадок, кроме которых, могущественная природа не осмеливается создавать никаких других, чтобы врачи могли лечить эти болезни в соответствии с установленным методом» (Organon, § 73, note). А как похож на начало введения Ганемана к мышьяку этот отрывок Парацельса: «Что есть в творении Бога, что не обладает каким‑либо выдающимся качеством, которое могло бы послужить благу человечества?». Парацельс справедливо замечает, что многие вещества, если ими правильно пользоваться, приносят пользу, а если наоборот, то они будут ядовиты: «Где во всех ваших книгах есть слабительное, не приведшее к смерти или травмам, если не обращать внимания на дозу, в которой оно вводится? Вы знаете, что ртуть, это яд, ежедневный опыт доказывает это, а между тем у вас есть обычай мазать ртутью своих пациентов ­сильнее, чем сапожник мажет свою кожу жиром. Вы окуриваете её киноварью, вы моете её сулемой и вам не нравится, когда вам говорят, что это яд. Яд вы вливаете в людей, утверждая, что он полезен, а лечение исправляете свинцовыми белилами, как будто они вовсе не яд».

Максима Галена contraria contrariis не пользуется поддержкой Парацельса. «Contraria a contrariis curantur, — пишет он, — или горячее устраняет холод и так далее, никогда не было верным в медицине. Лекарство, это здоровье, а болезнь противоположность здоровью, они отталкивают друг друга. Они есть противоположности, которые отдаляются друг от друга». В другом месте он заявляет нечто похожее: «Противоположное не лечится противоположным, холод теплом, тепло холодом, только подобное связано с подобным. Было бы безумным решением, искать спасения в противоположном». И ещё: «Это правда, что тот, кто использует холод вместо тепла, влагу вместо сухости, не понимает природы болезни» (Paramirum, p. 68).

Гомеопатический принцип полнее изложен в его трактате Из Астрономии. В нём Парацельс пишет: «Природа лекарства направлена непосредственно против действия своего врага, подобно тому, как один воин нападает на другого. На бой выходят враги, в котором оба холодны или оба страстны, у которых одно и то же оружие, хитрость применяется против хитрости, оба воина ищут помощи у одной матери, у одной и той же силы; это естественно для всего на земле, в медицине также действует то же правило. Пусть это послужит для врача примером».

Ещё отчётливее он формулирует наш принцип в следующих словах: «То, что создаёт желтуху, излечивает желтуху и все её виды. Подобным образом, лекарство, которое излечит паралич, должно происходить из того, что его вызывает» (Archidoxis, vol. iii. pt. v. p. 18).

Система Парацельса, насколько мы можем узнать из его работ, была грубой гомеопатией, попыткой обнаружить особенности различных болезней, которым подвержен человек; по ценности она не равнялась системе Ганемана, поскольку её сопровождала неопределённость, почти такая же большая, как и в старой системе. Он считал, что в природе существует лекарство от каждой болезни. Врач по внешним признакам должен был судить о заболевании органа и для лечения болезни выбирать то лекарство, которое, как показал его опыт, оказывало специфическое влияние на поражённый орган. Он хотел, чтобы мы говорили не о ревматизме, катаре, насморке и т. д., а говорили о morbus terebinthinus morbus sileris montani, morbus helleborinus и т. д.

Система Парацельса, как я уже упоминал, грубая форма гомеопатии, она не полностью учитывает особенности пациента, а учитывает только его симптомы. Более того, она почти полностью основывается на кропотливом эмпирическом тестировании лекарств на больных пациентах. Этот источник Materia Medica, как показал Ганеман, был недостаточно надёжным. Тем не менее я бы не сказал, что Парацельс был лишён каких‑либо знаний о патогенетических эффектах лекарств или что он полностью пренебрёг этим источником для установления достоинств лекарств; некоторые отрывки из его произведений показывают далеко обратное. Таким образом, только что процитированный отрывок: «Что вызывает желтуху, то и лечит желтуху» предполагает знание того, что вызывает болезнь; ещё больше подтверждений этому мы находим в других частях его произведений. Он пишет: «При приёме внутрь antimony вызывает сухой кашель, сильную стреляющую боль в боках и головную боль, сильную твёрдость стула, сильное изъязвление селезёнки, горячую кровь, шероховатость и чесотку кожи, вызывает и усиливает желтуху». Или: «Щёлочь вызывает затруднение дыхания и зловонный запах изо рта, вызывает выброс большого количества еды (что бы это ни было), вызывает сильную изжогу, схваткообразные и рвущие боли в кишечнике, делает мочу едкой, вызывает поллюции, а также кровь из ануса».

Однако такие патогенетические знания слишком расплывчаты и неопределённы, чтобы их можно было использовать на практике, но это показывает, что Парацельс шёл в правильном направлении, хотя ему требовалось мужество и настойчивость, чтобы подвергнуть все свои лекарства проверке чистым физиологическим экспериментом. Обычно он устанавливал их свойства, испытывая их на больных. Следует отметить, это источник, которым и Ганеман в значительной степени воспользовался, хотя, он сам разоблачил его ошибочность. Парацельс похож на Ганемана ещё в одном пункте: он признавал первичное и вторичное действие лекарств, например о купоросе: «Как верно, что он расслабляет в первый период, так же верно, что он сжимает во втором периоде».

Система Парацельса была в высшей степени системой специфической медицины. Во многих отношениях его терапевтические правила напоминают правила Ганемана, иногда он использует поистине гомеопатические фразы. Так, он говорит: «Подобное должно быть изгнано (или излечено) подобным»; но смысл этого, Парацельс, обычно сводил к тому, что болезнь мозга, сердца, печени и др., должна быть устранена тем лекарством, которое указывает на мозг, сердце или печень, вследствие его специфического действия на один из этих органов». Ещё одна точка сходства между Парацельсом и Ганеманом заключается в большой пристрастности обоих к чрезвычайно малым дозам. В своей книге О Причинах и Происхождении Lues Gallica (lib. v. cap. 11), Парацельс сравнивает целебную силу лекарства с огнём: «Подобно тому, как одна искра может зажечь большую кучу дров и даже зажечь целый лес, точно так же очень маленькая доза лекарства может победить тяжёлую болезнь. Как искра не имеет никакого веса, так и вес лекарства, каким бы малым он не был, будет достаточным, чтобы оказать своё действие». Как же это похоже на Ганемана: «Доза гомеопатически выбранного лекарства никогда не может быть приготовлена настолько маленькой, чтобы она не была сильнее естественного заболевания и не была достаточна для его излечения» (Organon, § cclxxix).

Следующий отрывок показывает, что Парацельс предвосхитил Ганемана в применении лекарств посредством обоняния. Так он говорит о некоторых специфических особенностях лекарств: «Они обладают многими редкими способностями, и они очень многочисленны; есть, например, Специфические запахи, которые лечат болезни, когда пациенты не могут проглотить лекарство, как при apoplexy и epilepsy» (Parac. Op., vol. iii. pt.vi. p. 70. Basel, 1589.).

Я завершу свои цитаты из Парацельса отрывком, который показывает, что, как и Ганеман, он считал лекарственную силу чем‑то духовным и отделимым от материи, по крайней мере в мыслях, если не на самом деле: «Лекарство заключается в духе, а не в субстанции (или теле), ибо тело и дух две разные вещи».

Я сказал достаточно, чтобы показать вам великую аналогию и поразительное сходство между доктринами Ганемана и Парацельса. Я не мог процитировать вам все отрывки, которые поразительно аналогичны многим из работ Ганемана, но то, что я привёл, позволит вам судить об этом великом сходстве самостоятельно. В настоящее время невозможно сказать, был ли Ганеман знаком с трудами Парацельса[xiii].

[i] Даджен, Р. Э. Лекции о теории и практике гомеопатии. Лекция 1 / перевод с английского А. В. Серебрякова. ISBN  978-5-600-04520-0

[ii] Nov. Org., lib. ii . 35.

[iii] Nov.Org., lib. ii. 45..

[iv] В. Шекспир. Юлий Цезарь. Перевод с англ. А. Л. Соколовского. IV. С.‑Петербург.1895. Прим. пер.

[v] В. Шекспир. Король Генрих VI. Перевод А. Л. Соколовского. VI. С.‑Петербург.1896. Прим. пер.

[vi] От одних и тех же вещей болезнь происходит, и от одних и тех же вещей, исцеляется ухудшением (греч.). Basil. 1538. frob. pag. 72, lin. 35.

[vii] Описаны в основном болезни эндемические. Прим пер.

[viii] Kurt Sprengel’s Geschichte der Arzneikunde, 4th edit. ,vol. i. p.595.

[ix] E.g., Morocco (Jackson’s Morocco, p. 188); and Italy (G. T. Wilhelm, Naturgeachichte, Тhl. iii. p. 842).

[x] Очень похоже на принцип, с помощью которого Бэкон пытался объяснить некоторые явления того, что мы теперь называем гравитацией. (Nov. Org., lib. i. lxvi.).

[xi]«Парацельс добавляет: «Среди этих классов первый — самый ортодоксальный и узколобый; приверженцы естественных наук отвергают остальные четыре, потому что не способны их понять». Он с большой настойчивостью утверждал, что целительная энергия — это вера, а пациент должен иметь веру в Бога и доверие к своему врачу. Парацельс заявляет: Христос не говорил больному: «Я исцелил тебя», а сказал: «Твоя вера сделала тебя здоровым»; «Для исцеления больного от него требуются три вещи: болезнь должна быть естественной, у него должна быть определенная сила воли и определенная жизненная энергия»» (Wilder Alexander, M.D., F-A-S. The Metaphysical Magazine. Vol. IV. September,1S96. No.3. P.161). Прим пер.

[xii] Libitina-древнейшее римское божество. Заведует похоронами. Прим. пер.

[xiii]«Theophrastus Bombast von Hohenheim родился в аббатстве Maria-Einsiedeln, in the canton of Schwytz [Айнзидельн в кантоне Швиц, Швейцария] в 1493 году. … Перед небольшой часовней церкви Святого Себастьяна в Зальцбурге, Бавария, стоит памятник Парацельсу. Это разрушенная пирамида, в нише которой находится его портрет с латинской надписью, увековечивающей его универсальное мастерство. Надпись также гласит, что он исцелял болезни, которые ранее считались безнадежными, и что он завещал свое имущество бедным. На памятнике выгравирован его герб с девизом: «Pax vivis requies æterna sepultis» — «Мир живым; покой вечности спящим» (Wilder Alexander, M.D., F-A-S. The Metaphysical Magazine. Vol. IV. September,1S96. No.3 .P.161). Прим. пер.